Історію подано мовою оригіналу

Нина с семьей пережили настоящий ад в Комышевахе. Им повезло выбраться на неоккупированную территорию Украины, но возвращаться некуда – их жилье сгорело. 

Война с 2014 года шла в поле, в окопах, и мы видели, как "скорые" едут с ранеными солдатами. Эти солдаты жили в наших городах, в наших поселках, ходили в наши магазины. Мы видели, как это происходит. Когда это все началось, дочь моя выехала, потому что у нее был ребенок маленький, да и зять очень боялся обстрелов – больше, чем ребенок. Дочь из города переехала к нам. А вместе с их семьей переехала и моя сваха. 

Мы сидели в доме. У нас были продукты, была какая-то сумма денег для жизни. Пенсии у нас не было, так как банки не работали. Дети 24 марта уехали с большим трудом, а нас начали обстреливать еще больше, и мы стали понимать, что это война не 2015 года, потому что выстрелы были совсем другие. 

Мы раньше видели и «Грады», и артиллерию, и самолеты, но таких обстрелов и бомбардировок тогда не видели. 

Дети выехали, мы им отдали все, что у нас было. А что они могли с собой взять? Ничего. Только одежду какую-то. Машина была загружена еще и их друзьями, так что они выехали, в чем стояли. Зимние вещи, детские игрушки – все осталось в Попасной. Они уехали, а мы остались в поселке Камышеваха. 

Мы с мужем рискнули поехать в Бахмут, чтобы снять деньги с карточки. Там тогда еще было тихо, все магазины работали, в аптеках не было только некоторых лекарств. У нас уже не было аптек вообще. Хлеб нам привозили. Гуманитарная помощь была от Фонда Рината Ахметова: нам курицу давали и что-то детское. Потом еще была коробка от Фонда, на ней было написано «Помощь».

И в 2014 году, и в 2015-м в Камышеваху от Фонда Рината Ахметова завозили помощь. Помощь была хорошая, завозили то, что было необходимо людям.

Помощь давали всем - привозили большими машинами. А в 2022 году помощь была только другой стороне поселка, а туда ходить было сложно. 

Хлеб мы выпекали, пока были свет и газ. А в конце марта перебили газопровод. Свет был, а газа не стало. Мы отапливали электрическими каминами. Мы жили все время в доме, в подвал не ходили. У нас свой подвал – большой, хороший.  Но от войны и от выстрелов ничего не защищает. 

Связь то была, то не было. Оказалось, что помощь возит директор водоканала. Муж его знал, позвонил ему – и нам стали возить помощь на эту сторону. Нас очень много было, потому что люди не выезжали, и дети были. Люди не выезжали – думали, что будет как в прошлый раз: постреляют, и все. 

Все, кто выезжал в 2014-2015 годах, вернулись через месяц-два. Очень мало было людей, которые не вернулись назад. А теперь люди потихоньку выезжали. Оставляли животных, кур. Эти куры ходили везде. 

Люди сажали огород: думали, что война скоро закончится. Но уже и сады цвели, а выстрелы все гремели и гремели.

Бои в Попасной длились очень долгое время, около трех месяцев. Квартиру нашу разбили, мы уже знали об этом, потому что оттуда приезжали люди в Камышеваху и в ближайшие села, занимали пустые дома, так как жить им уже негде было. Они думали, что Попасную отобьют – и все закончится. Но в мае взрывы уже были сильнейшие – очень близко. Связь у нас была, но не очень хорошая. Когда свет пропадал, ребята ремонтировали - у нас были электрики. Пока не перебили высоковольтную линию на Бахмут. И тогда свет исчез. 

Мы ходили готовить к соседям, у которых была печка, и вместе с ними готовили. Еды у нас хватало. Куры везде ходили, кролики бегали. Дети нам постоянно говорили, чтобы мы уезжали. Но у нас на улице очень мало людей выехали. И они говорили, что очень сложно найти жилье. В основном, оно без отопления. 

Когда обстрелы стали серьезными, мы все вместе собирались. Люди сидели возле нашего подвала. Мы пили чай, готовили чебуреки, блинчики, пирожки на обыкновенной печке. Общались или слушали радио. Телефоны могли хоть чуть-чуть зарядить. Дотемна сидели, а потом расходились. И вдруг однажды прибежала женщина с соседней улицы и закричала: «Наташу ранило, наверное, в сердце! Срочно давай обезболивающее». Как оказалось, околок ей перебил крестик пополам и пробил грудь, но в сердце не попал. 

Занесли мы ее, обезболили, померяли давление, позвонили волонтерам. Они приехали и отвезли ее в Бахмут. Но там уже врачей не было. За ней приехали дети и забрали ее в Днепр. Она оставила нам свои вещи. У нее было два дома, были свиньи. Мы забрали этих свиней, перетащили к нам, кормили, потом одну зарезали. На следующий день после этого сгорел дом. Мы вышли и не тушили. 

Во-первых, тушить было нечем, а во-вторых, у нас было такое состояние… Не было ни страха, ни желания. Просто смотрели как это все горит… Какой-то ступор был. 

Рядом с нами был двухэтажный дом, где жили много людей. Там были и неходячие, инвалиды… В общем, там кипела жизнь. Нам привозили гуманитарку, и в течение 20 минут люди ее разбирали. Мало кто боялся. Точнее, боялись, но шли под обстрелами. Приседали, когда стреляли, бежали… Жили дружно все. А потом этот дом сгорел в течение 20 минут, он был деревянный. 

А дальше начался ад. У нас каждый день взрывались и горели дома. Загорелся дом у соседа слева, который находился в двух метрах от нашего, и тушить мы его не могли - мы только молились, чтоб не загорелся наш дом. 

Мы попросили наших солдат куда-то нас эвакуировать, хотя понимали, что уже поздно. Когда нам предлагали, мы не хотели, а теперь у них и у самих не было такой возможности. Сказали: «Уходите в подвал». По большей части мы просто сидели на стуле или спали. Выйти на улицу было страшно. Помощь нам не требовалась. У нас вода была, еда. 

Выходить из подвала нельзя было, зажигать огонь - тоже. Взрывы были постоянные: и днем, и ночью. Стреляли со всех сторон. Все уже было разрушено, дома вокруг на улице сгорели. 

Мы в погребе находились постоянно, и я постоянно читала «Отче наш» и говорила, что нас не разобьют. Когда уже стало совсем невыносимо… Где кто находится – мы понятия не имели. Мы только иногда бегали в свой дом, он был примерно в трех метрах. Из подвала перебежим в дом, переоденемся, помоемся, постираем какие-то вещи – и быстро возвращаемся. 

У нас в гараже была машина старая, но она была заправлена полностью газом и бензином. Когда я стала собирать вещи, оказалось, что все лишнее – то, что годами собиралось. Я могла положить по две вещи – и все, а остальное оказалось не нужно.  Фотографии взяла какие-то, положила сверху. Мы встали рано, муж успел побриться, и начали стрелять. Мы вернулись в подвал, собрались кушать. И тут пришел мужчина и сказал: «У вас что-то дымит». Мы вышли и увидели, что загорелся сарай, и начинает гореть гараж, в котором находилась машина. Если бы она взорвалась, то мы бы все погибли. 

Мы выскочили из подвала, в чем стояли. Я говорю мужу: «Выгоняй машину, иначе мы все взорвемся». Муж отогнал машину на несколько дворов вперед. А вокруг стреляли, черный дым валил повсюду... Мы стали вытаскивать вещи. Потом подошли к машине, прыгнули в нее – я, муж и сваха. Люди, которые с нами были, кричали: «А нам куда?!» 

Мы поехали Точнее, не поехали, а помчались. Летели комки грязи, какие-то доски… Мы поехали в сторону Бахмута. Там дома не были разрушены. Мы приехали на пост в Лисичанске, и нам сказали, что проезд закрыт, можно ехать только на Бахмут, и мы приехали в Бахмут к администрации. Там жили наши родственники. Когда я вышла из машины, то поняла, что я в носках и фуфайке, грязная. Мы приехали к родственникам – немытые, голодные. Позвонили детям, сказали, что мы живы. Помылись и стали искать, куда ехать. 

Было сложно найти жилье. Риелтор предложил нам квартиру однокомнатную – с ремонтом, с холодильником. Но у нас не было ни ложки, ни вилки, ни одеяла, ни подушки. Мы понятия не имели ни о стоимости жилья, ни о чем. Деньги у нас были на карточках. Так мы переехали в Перещепино, поселились в этой квартире однокомнатной. Свахе пришлось спать на полу. Купили надувной матрац за 800 гривен. Там было 2 кастрюли, 3 тарелки, 3 чашки, ножик, холодильник, стиральная машинка, один диван, а постельного белья не было. Мы пошли в церковь. Заказала молебен за тех, кто остался дома, оплатила. Батюшка спросил: «Вы в чем-то нуждаетесь?» – и нам дали одеяло, штору. Мы зарегистрировались и стали жить в Перещепино. И живем по сегодняшний день. 

Пенсии нам с трудом хватает на жизнь. Здесь гуманитарки сначала не было, но потом появилась. Здесь фонд есть. Каждые 10-12 дней нам дают гуманитарную помощь очень хорошую, там есть все необходимое. Мы работаем - моем подъезды. Тяжело. У меня была операция на почках, у мужа тоже операция, но он мне помогает. Еще мы помогаем людям. 

Я хожу в магазин и покупаю им продукты – просто так, за свои деньги. А иногда нам что-то дают. Например, помогла собрать помидоры бабушке – и она даст помидор, огурцов или персиков. 

Мы оказались единственными тремя людьми, которые выехали на украинскую территорию, а всех остальных вывезли в Первомайск (ныне Сокологорск). Из Камышевахи всех людей вывезли. Семью, которая выезжала на следующий день после нас, расстреляли. Как это произошло – никто не знает. А я не была верующей, но я считала, что никто нам не может помочь, и читала «Отче наш» день и ночь. И после этого стала верить в Бога. 

Жизнь изменилась кардинально. Мой дом сгорел. Соседи прислали нам фотографии. Сгорело все. Ценности изменились: в жизни не так важны одежда и обувь, важна сама жизнь. И если вам говорят выезжать, то нужно выезжать, потому что спастись там невозможно. Россияне стреляют так, там с неба сыплются снаряды в таких количествах! 

Очень хочется домой, на малую родину. Хочется увидеть дочь и внучку. Жалко тех людей, которые сейчас находятся под обстрелами, где бы они ни были, в какой бы стране ни находились. Хотелось бы, чтобы это все закончилось только миром. Я понимаю, что война – это зло. Хочу мира, и больше ничего.